Начало   Дерево
Жизнь прекрасна, и Островский не банален
Ученый - землеустроитель, педагог, администратор
Земляк и единоверец

От зари

и до заката века

Гендельман Моисей Аронович

Oдин из старейших ученых Казахстана, доктор экономических наук, профессор, заслуженный деятель науки Казахской ССР. Участник Великой Отечественной войны. С 1958 года работал в Акмолинском сельскохозяйственном институте заместителем директора понаучной и учебной работе, с 1961 годав течение двадцати лет — ректором Целиноградского СХИ (ныне Аграрный университет имени Сакена Сейфуллина). Продолжает активную научную, педагогическую и общественную деятельность u ныне. В предлагаемых вниманию читателей "Нивы" мемуараж профессор Гендельман рассказывает о времени и о себе, многие страницы его воспоминаний посвящены установлению целинного сельскохозяйственного вуза, с которым у автора связано свыше сорока лет насыщенной жизни.

Слово - дело великое.
Великое потому, что словом
можно соединить людей, словом
можно и разъединить их...
словом можно служить вражде
и ненависти. Берегись такого слова,
которое разъединяет людей.

Л. Толстой

В молодости говорят: пора нереходить от слов к делу, в старости — от дел к слову о прошлых делах.

Прожита большая жизнь. Как и мое поколение, в детстве я застал конец гражданской войны, подростком в период нэпа приобщился к труду. В юности, став "жертвой" реформы высшего образования на Украине, оказался сразу на втором курсе вуза. Одновременно активно участвовал в хлебозаготовках и коллективизации сельского хозяйства. Полных пять лет пробыл на фронте и в действующей армии, закончив свой поход на Тихом океане. Испытал послевоенную разруху и восстановление народного хозяйства, совершенствование системы высшего образования и развитие аграрной науки. Особое место в моей жизни заняла целина. С наступлением старости появилось стремление сохранить и приумножить свой след в семье, учениках и воспитанниках. В общем, есть О чем рассказать потомкам — детям, внукам и правнукам, ученикам, последователям, ведь позади 87 лет многотрудной жизни.

Надо сказать, что общественность широко отмечала шесть моих юбилейных дат, как '~круглых", так и "Полукруглых", начиная от 50-летнего рубежа и заканчивая 85-летним. Как знать, может быть, удастся дожить и до 90-летнего юбилея. Всем известно, что в знаменательные дни критиковать не принято. Зато много славословия в адрес юбиляра и, конечно же, немало преувеличений. В 50, 60 и даже в 70 лет это воспринимается как аванс, кредит на будущее, позже — скорее как дружеское стремление вызвать у юбиляра положительные эмоции. Высоко оцениваю столь благородные побуждения, но возникает, однако, желание объективно, компетентно и, может быть, документально уточнить даты, события прожитой непростой жизни, одновременно высказать свои суждения, охарактеризовать убеждения, жизненную позицию, рассказать о встречах с разными людьми, о друзьях-товарищах, соратниках, однополчанах, учениках и воспитанниках.

Истоки

Родился я в глухой хуторской деревне Каменка-долгоселье украинского Полесья. В семье было восемь детей, я — самый младший. Дата моего рождения установлена приблизительно со слов родителей и свидетельских показаний. Наиболее авторитетное свидетельство было из уст тети Сары-Хаи. У нее с дядей Элей было десять детей. Не то что дни рождения, имена мудрено запомнить. Наши хаты на селе стояли рядом —окно в окно. Обе семьи жили бедно. Как-то давно смотрел замечательный фильм "Искатели счастья В нем жена Пини рассказывала, как постоянно делила селедку на семь частей. И показалось, будто речь шла о нашей семье. Но и селедка была на столе только в праздник. А в будни наиболее частым блюдом был забеленный кислым молоком огуречный рассол в качестве приправы к "бульбе в мундирах" — в общей глиняной миске на 7-9 ртов. Опраздновании дней рождения не было и речи. Да их родители и не запоминали. Мама расписывалась крестиком, а папе с его домашней грамотностью, полученной в хедере или ешиве, не до того было.

Однажды, уже будучи подростком, обратился к тете Сара-Хае: сколькоже все-таки мне лет? Она подумала и сказала: "Ты родился в один год с моей Фридой (Фрейдл), только ты в Хануко, а она — в Симхас Торе". В тот год Ханукоб удто выпадало на февраль или март. И в метрику внесли произвольную дату: 25 марта 1913 года.
С тех пор так и пошло. И в паспорт так записали, и юбилеи так же отмечали. Да вот неувязка: моей сестре Фриде записали день рождения 15 октября 1913 года. Из этого выходило, что моя мать опровергла все научные данные ирожала детей через 5 месяцев и 10 дней. Но так как мне хочется быть моложе, то льпiу себя надеждой, что на самом деле родился я не в 1913, а в 1914 году.

Говорят, старикам свойственно забывать сиюминутное, но зато обстоятельно вспоминать былое. Вот и я, думая о родителях‚ вспоминаю свое нищенское детство. К великому сожалению, из-за военного лихолетья не удалось даже сохранить единственную фотографию родителей. Запомнился отец, в моем представлении импозантный еврей (нос нормальный, без "крючка", как часто изображают евреев), с окладистой бородой, беседующий с "дядьками" хуторянами по своим лесопромьюшленным делам. Он и после революции, хотя получил надел в 2,5 гектара земли, из которых полгектара занимал огород, работал десятником на лесоразработках. Часто видел его в молитвенном облачении (в талесе и тфилн). Помнится, поучившисьв хедере и освоив не только хямеш (библию), но и танах (пророков Ишая и Ере-мел) и даже приобщившись в 10-13 лет к талмуду, я был у отца переводчиком с украинского на иврит и наоборот, когда он в молитвенном облачении не мог вести беседу с пришедшими по срочному делу хуторянами. Отец скончался в 1929 году от раковой болезни и похоронен на еврейском кладбище в Олевске.

С болью в душе вспоминаю о матери. Тяжело ей пришлось растить семерых по лавкам" — мал мала меньше (один ребенок умер в младенческом возрасте). Все детство и отрочество мне запомнилось только одним — дети просили у матери поесть. А она, особенно с тех пор, как заболел отец, зарабатывала на хлеб продажей молока, сливок, сметаны, ягод, собранных сестрами в лесу, ходила по хуторам, продавая иголки и нитки, другую мелочь, домой она возвращалась не с деньгами, а с заплечным тяжелым мешком, загруженным ~ ром" — разными продуктами. Булочку, принесенную с базара, делила между младшими, а мы, как деликатес, ели её с черным хлебом.

А когда началась Великая Отечественная война, то уже буквально в первые её десять дней, получив известия о гибели зятя — Миши Рейдмана — в приграничных боях и о пропавшем без вести сыне Леве на фронте, мать с дочерьми и внуками была вынуждена бежать, чтобы не попасть в руки гитлеровским головорезам. И оказались они без зимних вещей и средств к существованию в Калмыкии. А в 1942 году, когда фашисты приблизились и к тем краям, чуть ли не в одном белье бежали к Каспийскому морю. Там их посадили на пароход, но в течение трех суток Красноводск не принимал из-за вспышки холеры. Мать и сестра Фаня скончались от голода, а младшая — Фрида, опустив тела матери и сестры. в море, нашла в себе силы с четырьмя детьми добраться до Горно-Алтайской автономной области. Работала в колхозе, какое-то время даже председателем, растила своих детей — Майю и Алика и детей погибшейсестры — Фриду и Мару; перенесла еще одну страшную беду — потерю восьмилетнего сына, утонувшего в реке.

Справочное бюро в Бугуруслане помогло мне разыскать сестру и сообщить мужу Фани — Зусю Койфману о трагедии на Каспии. Тот, выписавшись из госпиталя после ранения, отправился к своим детям и после долгих и невесельх разговоров решил соблюсти еврейский библейский обычай — женился на младшей сестре жены — Фриде, став отцом всей воссоединенной семьи.

После окончания войны вся оставшаяся в живых семья вернулась на родину в Олевск. Зусь прожил еще десяток лет, но последствия ранения и перенесенные невзгоды рано свели его в могилу. Фрида дожила до 1996 года и похоронена на кладбище недалеко от могил отца и мужа.

Весьма своеобразно сложилась судьба старшего брата Мордахая или, как по-домашнему его звали, Моти. В моей детской памяти не запечатлелся даже его облик. К 1920 году, когда граница с Польшей по Брестскому договору была установлена где-то недалеко от нашего хутора, Мотя оказался в местечке Рокитно в 25 км от Олевска. Он был учителем, преподавал иврит в школе, вел общественную работу, переводил на идиш или иврит сочинения Маркса, руководил хором мальчиков. Но об этом я узнал значительно позже. Отношения СССР с панской Польшей во времена Пилсудского были весьма напряженными, а советская система запрещала какие-либо отношения с зарубежьем. В личных листках, любых анкетах значилась графа "Есть ли родственники за границей?". И любое упоминание об их наличии — пятно в биографии. Переписка с Польшей практически исключалась. В такой обстановке в семье о брате говорить было не принято.
17 сентября 1939 года советские войска вошли в Польшу навстречу немецким, В соответствии с заключенным договором с гитлеровской Германией Западная Украина, в составе нынешних Львовской, Ивано-Франковской, Тернопольской и Ровенской областей, была воссоединена с Восточной. Поднялся"железныи занавес". Началась переписка с братом. Не помню, возможно, и состоялось свидание брата с матерью и сестрами. Я в это время уже жил вОдессе, работал доцентом кафедры землеустройства в сельхозинституте.
Запомнилось яркое событие, подтвердившее известную поговорку: "Мир тесен". В июне 1940 года я был в Москве на научной конференции МИИЗа (института инженеров землеустройства). О поездке сообщил по своему обыкновению матери и сестрам и попросил писать до востребования на почтамт. Перед выездом получил письмо, написанное кем-то из сестер: "Рива — дочь Моти — уехала в Москву со школой на экскурсию, обязательно разыщи ее". Прочитав, улыбнулся наивности провинциалов, будто бы Москва — большая деревня, и забыл об этом думать. На следующий день собрался отправиться поездом домой. На Киевском вокзале Москвы после третьего звонка увидел стайкуподростков-школьников в конфедератках и красных галстуках, устремившихся к поезду "Москва — Одесса", и надо же было случиться, — в тот же плацкартный вагон, в который у меня был билет. Когда прошла обычная дорожная суета, на соседней полке оказалась одна из школьниц. На мой вопрос, из какои она школы, последовал ответ: из местечка Рокитно. Оказалось, что Рива сидела за стенкой. Позвав её, обратился к ней: "Ну, здравствуй, я — твой дядя". Весь нуть до Киева мы с ней беседовали, а затем, накупив в привокзальных киосках всяких подарков (благо, поезда тогда на крупных станциях стояли 40 минут), проводил её на брестский поезд, который проходил через Олевск и Рокитно.
Почти через год состоялась вторая встреча. В начале лета 1941 года мне пришлось, в соответствии с учебной плановой нагрузкой, выехать для руководства производственной практикой студентов в разные области Украины. Получив сообщение от матери, что Мордахай с дочерью Ривой выехали в Ворзель под Киевом в дом отдыха, я спланировал свою поездку так, что 18 июня оказался в Ворзеле. Это была встреча двух родных братьев, но разительно отличавшихся друг от друга по убеждениям и воспитанию.
Больше с братом мы не виделись — вскоре началась война. Впоследствии на мой запрос в администрацию Рокитно мне был дан ответ, что фашисты всех евреев загнали в гетто и умертвили. Такое же сообщение я получил и о гибели в белорусском гетто (м. Червень) старшей сестры Ривы со всей семьей.

Что касается еще одного моего брата —Михаила, то в его судьбе не было крутых и трагических изломов. Он всюжизнь — в довоенное и послевоенное время —работал в Днепропетровске токарем на заводе им. Петровского, в период войны был эвакуирован в Магнитогорск вместе с заводом. Умер в 1976 году. Его сыновья Алик и Леня, внуки и правнуки живут в Израиле.
Алик уехал туда в 1990 году. Адаптироваться к новым условиям ему помогла Рая — дочь моей двоюродной сестры Ханы. Как выяснилось, её муж Исаак Чечик — один из бывших учеников Моти. Оказалось, что небольшая часть жителей Рокитно, среди которых были ученики Мордахая, добравшиеся разными путями до Израиля, основали свое землячество, ежегодно встречаются на общих поминках, возвели и памятник погибшим, издали книгу памяти о Рокитно, поместили большой очерк о своем учителе, даже сохранили фотографии и все эти материалы прислали мне. Не нахожу слов, чтобы выразить благодарность этим людям за сохранение столь доброй памяти о моем брате и за высокую оценку его труда.

А теперь о себе.
Февральская и Октябрьская революции, гражданская война и нэп — эти исторические события, с которыми совпали мои детство и отрочество, повлияли на формирование моего характера и мировоззрения. Я не получил системного и последовательного образования, подобного нынешнему. Начал учебу в хедере, затем попал сразу в 4 класс сельской школы; в пятом классе не учился, так как в селе была только начальная школа, а вОлевск (12 км) меня родители возить были не в состоянии.
В 1927-29 годах учился в Олевской украинской школе в б и 7 классах. Квартировал у тети Малки и дяди Шмуля‚ у которых и без меня было четверо детей. Хотя мама постоянно снабжала меня "сидором", состоявшим из гречневых лепешек, "бульбы"‚ банки кислого молока, баночки "колотуши" (что-товроде повидла из черники или брусники), я всегда чувствовал себя лишним ртом и ощущал неутолимый голод. Вынужден был наняться репетитором к куппу-нэпману Геренроту, владельну большого магазина. В свои 14-15 лет я усиленно натаскивал по математике и по другим предметам лодыря-барчука Иосифа. Как правило, из дома в школу я отправлялся пешком воскресным вечером или в понедельник утром, нагруженный торбой‚ в которой, кроме "сидора", была какая-нибудь "обувка". Обувь надевал лишь на подходе к Барбаровке, предварительно помыв ноги в реке Уборть.
Не помню, сколько дней в неделе и как я учился, как готовил уроки в этихусловиях, но программу семилетней школы усвоил неплохо. Весной 1929 года в адрес сельсовета или комнезама (комитета незаможних селян) поступило предложение Житомирского землеустроительного техникума: направить кого-нибудь из грамотных детей члена комнезама для поступления на первый курс. Как мне потом рассказывали, кто-то на заседании комитета по этому поводу произнес: "А кто у нас наиграмотнейший, мабуть, краще Мевши Гарелевого на селi нэма". Так я оказался в свои 16 с небольшим лет среди абитуриентов (этого слова тогда в обиходе не было) техни-кума, который готовил инженеров узкого профиля.
В июне прибыв в Житомир, с ужасом узнал, что в программе вступительных экзаменов логарифмы, прогрессии, тригонометрические функции и т.д. Однако не растерялся, взял в библиотеке таблицу семизначных логарифмов и тригонометрию, занял место в общежитии, получил матрацную наволочку, набил её соломой и с утра до позднего вечера, лежа на матраце, стал "грызть гранит науки". Сказались навыки самоучки, привитые в хедере при изучении сложных софистических задач талмуда. В общем, экзамены я сдал и в сентябре с огромной радостью услышал из уст директора техникума Михалевича о зачислении меня на первый курс. Отец эту добрую весть услышал перед самой кончиной.
Всего лишь год я проучился в Житомире, однако с каким благоговением вспоминаю первый студенческий курс и пору юношеской наивности, первые бытовые проблемы самостоятельной жизни. Всего 29 рублей стипендии в месяц хватило, чтобы приобрести на базаре повидавшие виды шинелишку да еще рябенькую кепочку и даже отложить немного, чтобы съездить на каникулы и помочь деньгами (!) маме. Вместе со своим другом Иваном Вишневским обзавелись армейским котелком и поочередно ходили в домовую кухню, брали один обед на двоих, пользуясь тем, что эта порция равнялась двум в обычной столовон.

... В 1930-м году на Украине произошла очередная или внеочередная (их было много) реформа в образовательной системе: техникумы объединили синститутами, а профшколы назвали техникумами. Институтам же придали до нелепости узкую специализацию. Но такая специализация продержалась недолго. Сельхозвузы были переданы под эгиду Москве, вначале в систему Минвуза, а с 1959 года в систему Минсельхоза СССР. Их учебные планы были унифицированы по всей стране.
В том же злосчастном году, в связи с развернувшейся массовой коллективизацией и провозглашением в широко разрекламированной книге "Мащин~ но-тракторные станции" (автор ~- агроном Маркевич, начальник украинского машинно-тракторного центра) ~ снятия землеустройства как проблемы со всеми свойственными ей противоречиями, наступила кризисная ситуация в науке, образовании и практике землеустройства. "Раз трактор, значит, меже смерть", ~ сам себе организует землю", — так громогласно вопил Маркевич, полностью лишенный чувства научного предвидения. На самом деле, 25 млн. крестьянских земельных наделов, постепенно подвергавшихся сложному единоличному землеустройству до каждого крестьянского двора‚ теперь формально добровольно, а часто в принудительном порядке, втечение нескольких лет превратились в земельные массивы 250 тыс. колхозов и 5 тыс, совхозов. При этом на первых порах все землеустроительные действия по формированию этих массивов сводились к простейшим землеуказаниям или, как их "окрестил" известный ученый-землеустроитель И. Д. Шулейкин, "пальцеуказаниям". В результате образовался хаос в землепользовании, что заставило советское правительство уже в сентябре 1932 года издать постановление "Об устойчивости колхозного землепользования", которым былоположено начало углубленному землеустройству вновь образованных колхозов и совхозов. Был создан и специальный НИИ по землеустройству (НИИОТ —научно-исследовательский институт организации территории). Однако несостоятельная теория Маркевича возымела действие: на Украине были ликвидированы не только Житомирский, но и Полтавский, Днепропетровский и другие техникумы. Все студенты были переведены в единственный Харьковский институт организации территории. Часть студентов осталась в своих городах, сменив профиль обучения. На 2-й курс в Харьков съехалось 400 студентов. Завершили учебу в 1933 году (по требованию властей ускоренными темпами, досрочно) 82 человека, получив дипломы инженеров-организаторов территории. Среди них был и я — с рекомендацией в аспирантуру. ........