Начало   Дерево

Лангер Рахиль Шмиловна (Раиса Самойловна) - мать Олега и Нины Гендельман, вдова Льва Ароновича Гендельмана, родного брата Михаила и Моисея   Гендельманов.  
(Из письма Раисы Самойловны  Тамаре Гендельман в мае 1995 года)
Я родилась в семье среднего сословия в г. Рогачеве, на Волыни. Мой отец был лесопромышленником и работал подрядчиком на бумажной или, вернее, на папиросной фабрике у фабриканта Воловника. Мне представляется мой дом в детстве, казавшийся мне громадным, а на самом деле это был обыкновенный дом с двумя спальнями, гостиной, отдельной спальней родителей, с большой кухней, кладовой, высоким крыльцом и застекленной верандой.

 За домом был большой склад с лесоматериалами, который закрывался большими воротами. А перед домом был сад, вернее, палисадник. Все это стоит у меня перед глазами, как будто это было вчера.

Во дворе был еще большой сарай, так как у родителей была своя корова, куры, а к празднику ,,пейсех,, - [пасха] откармливались гуси, начиная с января.

 Моя мама Сура Нухимовна была второй женой у отца, и ей, как мачехе, не особенно было легко жить. Но, как человек, она была доброй, всегда умела прощать обиды. Первая жена моего отца умерла после родов, оставив старшего сына Срулика и маленькую дочку Лею.

Звали моего отца Шмил Беньюмович Лангер. Сам он был родом из Любера из семьи тоже лесопромышленников. У моего отца было три брата и одна сестра Хана, которую я больше всего помню, и помню потому, что, когда совершилась Октябрьская революция, она у нас бывала, а в 1921 году от нас уехала в Америку с двумя сыновьями Беньюменом, Шмилеком и дочкой Хайкеле. К сожалению, я не знаю в какой город, так как переписываться в то время было опасно.       

Причиной ее отъезда была известная трагедия еврейского населения: погромы, ценз оседлости, ценз образования, все это надоело ее мужу Майзенбергу Вельвему. Они тогда жили в Романове Шепетовского района, его родители имели кожевенный завод. Уехал он за год до начала второй мировой войны. Долго искал работу, потом из-за войны он не мог вывезти свою семью и лишь в 1921 (1941?) г. нелегально через г. Славуту они перешли польскую границу, а оттуда переехали в Америку. Очень жаль, что долгое время мы боялись поддерживать с ними какую-либо связь. А сейчас я бы хотела узнать о них.

Старший брат Азрил Лангер тоже после гражданской войны выехал со своей семьей в Израиль, и мы тоже ничего не знали о них. А остальные братья со своими семьями, равно как и наша семья, кроме меня, была уничтожена в гетто немцами. Трудно вспомнить свое детство, утратив столько близких людей в годы войн и фашисткой нечести.

Но жизнь ведь продолжается. Мне вспоминается горе, когда старший брат Срулик заболел чахоткой, и в 1921 году умер. Может быть, в наших условиях, его бы можно было вылечить. Итак, нас осталось три сестры и один брат Беньюмин. Отец работал с утра до вечера, ведь тогда жены не работали, и он должен был обеспечить свою семью.

По теперешним меркам мы жили хорошо. В пятницу с половины дня прекращалась работа, отец с матерью уходили в синагогу на молитву и непременно приводили на вечернюю трапезу двух бедняков, которые сидели за столом наравне с нами и в пятницу, и субботу весь день.

 Интересно, что в четверг ставилось тесто, чтобы испечь хале, фаинкихен, струдель, кихлах, непременно была свежая рыба, куры, бабка, каштот, печенье. Помогала моей маме соседка Фейгел жена киржнера, то есть ремесленника. Он изготовливал шапки и влачил жалкое существование. Помогая моей маме по хозяйству, жена этого ремесленника сама кормилась у нас, и ей мама всегда давала всего вдоволь из приготовленного.

В воскресенье пекли хлеб. Свежий, запашной, во вторник - кнышес, а уже в четверг опять готовились к субботе. Выпекалось каждую пятницу более 8 кг пшеничной муки. Наша семья всегда обслуживалась одним торговцем, который привозил мешками в определенное время муку, крупу, сахар и другие продукты. В кладовой всегда стояли специальные ящики с отдельными отделениями – перегородками для муки, сахара, рисовой муки, крупы, вермишели. Был свой мясник, у которого мама всегда заказывала мясо, кур и все остальное и, если бы мясник привозил не то что надо, мама у него не покупала бы, а они были заинтересованы в своих интересах.

На праздники, такие как Новый год, Пасха, задолго до праздников в квартиру приглашалась белошвейка-модистка, которая кормилась за то время, что все шила. Постельное белье, я помню, она шила и в оборках, и с кружевами. Пока мы были маленькими, она шила нам одежду. Звали ее Гитл. Она, я помню, смотрела одним глазом, второй был с бельмом, сама она - сгорбленная, сухонькая, но общительная. Ей помогала дочь, старая дева. Но шила она изумительно красивые вещи. Я бы сказала, что она была художником своего дела и не нужно было заблаговременно с ней договариваться, так как не к каждому она ходила на дом. Долгие годы она обслуживала нашу семью. Вместе с ней приходил в наш дом, какой то новый мир. Она была хорошей рассказчицей, любила нас детей, из обрезков материалов она мастерила нам кукол, зверюшек. Мы тогда не были избалованы изобилием игрушек, как сейчас у моих внуков и правнуков, и весь месяц ее пребывания у нас был сплошным таинственным праздником.

Так же у нас был свой постоянный мастер, который приходил снимать мерку с каждого, чтобы  пошить к празднику всем новую обувь. Заслуживает отдельного разговора одежда моих родителей. Была всегда одежда на каждый день и отдельно - на праздники. Перед моими глазами стоит моя мама в праздничные дни в красивом черном платье. На шее - медальон, на руках - кольца, браслет, часы. На голове -непременно парик, так как без него не  ходили в синагогу.

Отец в черном сирдете,  в жилетке, в которой была продета золотая цепочка с часами, в блестящей обуви, на голове - ермолка. Особенно таинственным было каждодневное моление. Папа надевал на голову твилен (это деревянные священные  квадратные кубики), такие же прикреплялись к правой руке и закреплялись ремнями, а на тело надевался ,,талес", и после этого папа громко распевал псалмы.

А в праздничные и субботние дни папа и мама ходили в синагогу. Папа нес в бархатной сумке талес и твилен, а мама носила в красивой сумке книгу с псалмами, которые она читала, и часто плакала, читая их.

Мне часто сейчас мешают разные запахи, но как помнятся одуряющие запахи свежеиспеченного ржаного хлеба в домашней выпечке. Как пахла ароматом наша русская печь, выпекая такие караваи (хале), струдель, домашнее печенье, и многие виды тортов к таким, казалось, небольшим праздникам, как пурим (гамоны). Все было патриархально, таинственно, из года в год повторяющееся, оставляющее  светлые воспоминания.

Вот мы дети, красиво одетые, разносим всем друзьям и знакомым лакомства в праздник ,,пурим,,

 А какая таинственность была в Новогодние или пасхальные дни. Правда, жалко, что мы сейчас обедняем нашу жизнь, живем как-то серо. Дело не в том, что было изобилие, была какая-то патриархальность в отношении и уважении к родителям, бабушке и дедушке. Это была непререкаемая любовь и уважение к ним. Не обсуждали их недостатки, а просто их любили и уважали. И все это кануло в лету. Все очерняем и оскверняем, отсюда и скудость чувств и обязанностей, темно в наших душах.

Конечно, было трудно и моим родителям дать образование, но старшая дочь Лея закончила реальное училище, но, сколько было волнений, труда и денег стоило отцу поступление Бориса в гимназию. В нашем  местечке не было гимназии, она было в Новоград-Волынске. Были наняты репетиторы почти по всем предметам, искались и другие пути, чтобы обойти ценз образование для евреев.

Мой брат окончил гимназию с высокой грамотностью русского языка. Конечно, дети бедного сословия, ремесленника могли только мечтать об учебе. Большая часть евреев жила в бедности, грязи и были многого лишены в жизни.

Но вот вспыхнула мировая война. У моей бабушки Хаи Келлерман было 3 сына: Шмилек, Ишим, Срулмани и 2 дочки: моя мама Сура и младшая Бася. И как трагически сложилась судьба ее детей! В последний год своей службы был убит старший сын Шмилек. Во время гражданской войны банда Соколова ночью собрала всех мужчин местечка ,,Каменный брод,, где жили два сына моей бабушки Ишим и Срулмани, вывели их в лес и всех ночью расстреляли. Семья старшего сына Ишима состояла из 5 детей и осталась его жена Удл вдовой  с пятью детьми, каких надо было и накормить, и учить.

Более благополучной считалась у бабушки наша семья. Сколько горя пришлось на жизнь моей бабушки. Дедушка был очень хорошим человеком, добрейшей души человек, но он больше занимался книгами. Бабушка была очень энергичным человеком, пережив и перестрадав смерть своих сыновей, она открыла пекарню, днем и ночью выпекала и продавала хлеб, чтобы помочь своей невестке содержать пятерых детей. Но пришлось моей бабушке пережить еще одно горе. Жених ее дочки Баси ехал с Шепетовки в Рогачев на свадьбу. По дороге на поезд напали петлюровцы и убили всех евреев, в том числе и жениха ее дочки, и как завершение всей трагедии семьи моей бабушки, в 1941 году немцами – фашистами в гетто было уничтожены: моя мама, отец, сестра Фаня, вся семья вдовы с ее сыновьями, женами и детьми. Остался живым только из этой семьи младший внук бабушки и мой двоюродный брат Исаак Келлерман. Он прошел всю войну, чудом выжил и лишь в 1945 году кончил войну в чине майора. Сама бабушка, которой было 84 года вместе с вдовой старшего сына, убита немцами. А  жизнь продолжалась, но с течением времени  все горше потеря близких сердцу людей.

Как странно складывается жизнь, но духовность и порядочность семьи с вековым укладом, остается. Я хочу рассказать о порядочности одного оставшегося живым внуком моей бабушки Исаака Келлермана.

Вернувшись с войны, чудом уцелевший, он увидел, как тяжело живется семье его старшего брата Хаима, погибшего в годы ВОВ. Его жена Соня осталась с тремя детьми, делала все, что можно, чтобы прокормить своих детей. Она  была старше Исаака, а он был еще не женат. Он женился на ней, чтобы вывести ее детей в люди. Перед началом войны он окончил Киевский институт народного хозяйства, по-моему, он тогда назывался технологическим. На войне он возглавлял части химической защиты страны, много в первые годы после войны он рассказывал о жизни на войне и очень жаль, что все позабывалось. Можно было написать книгу о героизме людей в его части и о жизни его самого. Он имел много наград, но редко их надевал и был очень скромным человеком, собирался написать о своей семье, о войне, но так и не собрался. Послевоенные годы были очень тяжелыми, как материально, так и морально. Работал он начальником стройучастка строительного треста. Всю жизнь проработал в одном тресте и там пользовался большим уважением. Будучи членом партии, он высоко нес звание члена партии, борясь с рутиной, нечестностью, стремлением каждого что-то урвать. Но, несмотря на то, что он боролся, как мог, его в коллективе любили и уважали, как честного и порядочного начальника. Но влек его подвиг по отношению к детям своего брата. Все они получили высшее образование, все они называли его папой, все его слушались и уважали.

Сын Илюша, ведущий инженер, второй: Леня начальник участка по электрификации районов. Дочь Эдя – педагог работает в интернате. Его дочь Тоня Ковалева – инженер. Все очень дружны и преданы друг другу. Дожил он и до внуков, но живет человек не вечно – в 1989 году он умер. Но оставил дружную семью порядочных детей, в которой живет их корень семьи Келлерманов, которые чтят память родителей, бабушки и дедушки. Как  живуч человек, если есть у него память о прошлом! Все помнится!

В нашей, казалось, благополучной семье наступили трудные времена. Война, Октябрьская революция, Гражданская война, банды Петлюры и Соколова в наших местах, голод. Фабрикант Воловник со своей семьей выехал во Францию, завод был разрушен, его устраивать не было кому, и все работающие на этой фабрике остались без всяких средств существования.

Длительное время мы жили за счет продажи лесоматериалов, что были у нас во дворе. Тяжелые времена настали, когда они истощились. В то время объявили НЭП, и моя мама открыла лавочку, где наряду со спичками, сахаром, продавалась и мануфактура. Папа не мог приспособиться ко всем этим делам, он замкнулся, стал больше заниматься чтением библейских книг, у него была огромная библиотека больших священных книг в красивых переплетах.

Я до сих пор не могу вспомнить, куда исчезла эта громадная библиотека отца. То ли тогда, когда нас выбросили из родного дома, то ли тогда , когда власть менялась. Утром были Советы, вечером - Петлюра или другая банда , то ли когда Красная Армия изгоняла поляков с нашей Украины, то ли когда пришли немцы, но факт, что никакой библиотеки у нас уже не было в середине тридцатых годов. Мама  мужественно переносила это время. Вместе с другими нелегально ездила в Польшу, привозила оттуда товары, а потом их продавала, во многих случаях рискуя жизнью. Помню, что я и сестра Фаня вместе с мамой выезжали на ярмарку в Каменный брод, чтобы продавать товары. Мы следили, чтобы никто не украл бы чего - либо. Собирались с вечера, был уже постоянный извозчик и ночью, когда очень хотелось спать, нас будила мама, помогала одеваться, и как только начинало светать, мы выезжали со двора. Гулко стучали колеса по мостовой и в холод, и в дождь, мы, накрытые брезентом, досыпали на подводе. А рано утром надо было захватить хорошее, бойкое место, разложить товары на подводе и начинать торговать. Верили, что если первый покупатель будет хороший, то весь день будет хороший, то есть, если все будет продано, то раньше уедем домой. Усталые, но счастливые уезжали до следующего раза.

Но этому тоже наступил конец. Когда изменилась политика НЭПа, нас обложили таким налогом, что в уплату за налоги нас выселили из родного дома, конфисковали все, что было: лавку, корову, ну все. И мы очутились на улице. Хорошо, что рядом с нашим домом жила семья Рабиновича!

  Эта семья была пролетарская. Он был рабочим. Увидев нас, стоящих на улице с некоторыми вещами, которые нам благосклонно разрешили взять, он тут же вышел, забрал нас к себе, отвел отдельную комнату нам и много хорошего сделал для нас. Пусть ему земля будет пухом, но мы всегда с благодарностью вспоминали его. Но, к сожалению, он, так же как и мои родители, был уничтожен немцами в гетто!

 Да живуч человек, но на старости все вспомнится. Вспоминаю я, как мой брат Борис, будучи уже молодым человеком, никак нигде не мог устроиться. Ведь он был сыном лишенца. Окончив высшие бухгалтерские курсы, он публично и письменно отказался от своих родителей, чтобы получить работу. Помню слезы матери, но почему-то страшнее было переносить горе отца. Он сгорбился, замкнулся и долгое время не мог прийти в себя. И лишь теперь я понимаю, как трудно было моему брату на это решиться. Ведь ему было хуже, чем всем нам. Мы остались в семье, а он один!

 Шли годы, как в тумане. Я закончила высшее приходское училище, закончила техникум и педагогические курсы и в неполных 18 лет, получила назначение в школу. Причем, с помощью моего брата. К тому времени он уже работал главбухом, женился и снимал комнату. А рядом с ним жил заврайоно Белецкий, который очень уважал Бориса. Разговорились, и он помог мне устроиться. Теперь многие молодые люди, начиная от монархистов и кончая любыми группами, обществами, идеализируют царское время и мечтают о повороте к монархии. Но ведь никто из них не имеет понятия, как трудно жилось людям. Лишь небольшая часть общества: дворяне, помещики, купцы, духовенство жили хорошо. Но как страшно жилось большинству народов. Безграмотность, нищета, в полном смысле слова, грязь и бесправие. Со всем этим я столкнулась, когда  попала в Любтово. Низенькие, искривленные домики, крытые соломой, в одной хате жили рядом с детьми (а детей в селах, может быть, от горя, рожали много) куры, телята, свиньи. Глиняный пол,  ни о какой мебели у них и представления не было. Колченогий стол, рядом с ним лавки, на которых сидели. Большая русская печь, на которой спали дети и старики, одетые в лохмотья. На всю семью могла быть пара сапог, какими пользовались по очереди. Понятия о белье, одеялах, простынях, кроватях даже во сне у них не было. Спали повалом на нарах, прикрывались своими лохмотьями. Печь обогревала всю семью, равно как и кормила, похлебкой, какую ели, сообща, из одной миски деревянными ложками. И горе было тому мальцу, который сунется со своей ложкой раньше старших. Его тут же огреют этой ложкой по голове и хорошо еще, если не оставят без этой похлебки.

Керосиновая лампа была редкостью на селе. Она была у более зажиточных, везде светили лучиной. Грязь, смрад, который скапливался в этих хатках с маленькими окошками. Понятия тогда не было о водопроводе, бане. Купались лишь летом в небольшой речке, которая протекала в этом селе. Можно было бы очень много написать о своих первых впечатлениях от этого села, но что очень запомнилось, это большая тяга к грамоте. Утром учились подростки, вечером - взрослые. Причем учились даже женщины, обремененные детьми и заботами, и учились  успешно.

Год я проработала в этом селе, потом меня послали на курсы, после каких я уже получила назначение в среднюю школу на границе с Польшей, в селе Довгосилля Олевского района. Это был уже 1927 год. Годы коллективизации, в селах были комитеты незаможных крестьян. В селе работал председателем райсовета 25 тысячник Михеев, чудесной души человек. Рабочий Путиловского завода. Председателем колхоза ,,Червонный пограничник, был Войнарович, бывший буденовец.

Но как трагически складывалась тогда жизнь в этом селе, да и в других селах. Раскулачивание кулаков, борьба за сплошную коллективизацию. Выселение кулаков за пределы Украины. Сколько  было трагедий в семьях. 

Да, страшное было время, если все это осмыслить. Но странное дело, мы люди того времени не ощущаем чувства вины. Жили безоглядно, очень насыщенно участвуя в общественной жизни, с полным сознанием выполненного долга. И как ни странно, почему - то в то время мы не унывали, не хныкали, а трудились.

В этом селе я проработала до 1932 года, когда меня, как одну из лучших сельских учительниц перевели в районный центр Олевск в Олевскую образцовую десятилетку. Тогда же на учительской конференции меня премировали швейной машинкой, какой по сей день пользуюсь.

Следует отметить, что мне везло на хороших людей. Директором Каменской школы был Корнейчук, намного старше нас молоденьких учительниц. Общительный, любивший пошутить, он умело руководил нашим небольшим коллективом учителей. Он выдвигал нас выступать с докладами, встречаться с колхозниками, заранее учил, о чем говорить и как себя вести. За что я ему по сей день, благодарна. Печален был его конец. Его объявили врагом народа и в одно прекрасное утро, прийдя на работу, я уже его не застала. Страшное это было время. Осталась его жена с маленьким ребенком и старухой – матерью.  Долго она добивалась встречи с ним, но он канул в вечность. Я по молодости тоже горячо доказывала представителям, уполномоченным районов, приезжавших к нам, что он невиновен, но мне просто посоветовали не вмешиваться, а то и меня возьмут. Но долго я не успокаивалась, добивалась, но так и ничего не добилась. И лишь теперь я понимаю, что я сама могла быть уничтожена, так как работала вместе с ним. Но до сих пор я никак не могу согласиться, что он был врагом народа. Миця, его жена, видя бесплодность своих усилий, выехала из села на родину, и наши дороги разошлись. А жаль, хорошие были люди !

В образцовой десятилетке приходилось часто давать открытые уроки, учителям из районов. Бывало на уроках по 20 человек. Трудно было, не хотелось ударить лицом в грязь! Пришлось много готовиться, но и тут мне везло: мой директор Ступин Григорий Матвеевич, сибиряк, сам преподавал русскую литературу. Он пользовался большим уважением, как учитель и общественник, не только у нас в Олевске, но и в области. И когда надо было проводить образцовый урок, он приглашал учителя к себе в кабинет и выслушивал весь ход урока очень требовательно, и непременно указывал, какие можно допустить ошибки. Но зато, когда уже обсуждался урок присутствующими, он тоже выступал, хвалил и был очень доволен, если его учителя хорошо давали уроки. Еще одна интересная деталь, он был членом совета района и всегда, равно как и на конференциях, всегда защищал нас. Потом, наедине, он мог хорошо поругать нас, но никогда не давал в обиду, дорожа честью своей школы. Жил он один в школе, всегда мог помочь любому учителю. Прожил долгую интересную жизнь, до самой кончины руководил школой. Умер он в 1992 году. Пусть ему земля будет пухом, чудесный души человек.

Очень трудный был 1933 год. Голод. Но спасало то, что нам, учителям давали паек, и муж его получал. Так что в нашей семье мы обошлись без жертв.

Очень трудные годы были 1937 – 1939, когда люди исчезали ночью и объявлялись врагами народа.

Но самой страшной была ВОВ. Ведь нет в нашей стране ни одной семьи, которая не пострадала от войны и ее ужасов и издевательств немцев.

21 июня 1941 года я с двумя детьми трехлетней Ниной и восьмилетним Олегом выехали отдыхать в Одессу, к брату моего мужа Моисею Ароновичу Гендельману, у которого была дача на 9-той станции Большого Фонтана.

В первую же ночь Одессу бомбили. Утром образовались большие очереди за продуктами, на почту. Город беспрерывно бомбили. Появились первые жертвы. Началась эвакуация населения, и первые же поезда на станции Раздельной бомбились фашистами. Моего шурина Моисея Ароновича Гендельмана, тогда доцента ОСХИ, с первых дней мобилизовали,  и он работал переводчиком с немецкого языка. И вот мы остались одни женщины с детьми: Шура, шестилетняя Томочка, трехмесячный Валик, старая мать Шуры, моя работница Фроня, Нина и Алик.

Ехать  поездом через станцию Раздельную уже нельзя было, так как немцы бомбили все составы, везущие женщин и детей, а возвращались эти составы с убитыми и изуродованными жертвами кровавого фашизма .

И лишь в июле удалось Мише достать талоны на посадку в пароход "Ворошилов". Следует отметить исключительную порядочность моего шурина, который с большими трудностями и препятствиями достал талоны и на мою семью, не оставил нас в Одессе, которую без конца бомбили фашистские истребители.

Надолго мне запомнилась эта посадка в Одесском порту. Три раза на бреющем полете пулеметным огнем осыпались женщины и дети. Их часто настигали пули стервятников-немцев, которые видели, что это дети, старики, женщины. До сих пор в глазах мелькают оторванные руки, ноги, дети, плачущие над своей матерью и ужас от всего происходившего.

Шурин отпросился на день, взяв с собой двух красноармейцев и только с их помощью с третьей попытки нам удалось сесть на пароход. Все эвакуированные, рабочие кондитерской фабрики имени Розы Люксембург и мы, в том числе, сгрудились в трюме парохода. Каждый занимал, какой-то уголок со своими близкими. И началось наше путешествие. На вторые сутки впереди идущий флагман "Ленин" подорвался на мине. У меня нет слов, чтобы описать эту ужасную ночь бедствия. Стоны, крики и ужас, охвативший всех, не описать. Наш пароход подобрал большую часть команды затонувшего флагмана, в том числе женщину, находившуюся в шоковом состоянии с крепко зажатым в руке портфелем. И когда эта женщина пришла в сознание и, наконец, разжала омертвевшие пальцы, то раздался страшнейший плач. Она думала, что спасла своего мальчика, а в руке остался только портфель. Нет у меня слов, чтобы описать ужасы той ночи.

А через сутки у нас возник пожар в машинном отделении. Невозможно описать панику в трюме, заполненном беззащитными женщинами с детьми. Потерявшие рассудок, каждый по телам других, устремлялся к трапу, чтобы выбраться на палубу. Страшна реакция людей, потерявших всякое понимание своего поведения.

Капитан корабля старался остановить людей и убедить, что они уже потушили пожар и заделывают пробоину. Очень много усилий приложили капитан и его команда, пока, наконец, им удалось успокоить людей. С нами ехал профессор из Института имени Филатова. Он сошел с ума и каждую ночь бродил между спящими и будил их, призывая немедленно  встать, так как немцы напустили удушающий газ в наш трюм. И все продолжалось до тех пор, пока он не выбросился в море. Многое можно было описать об этой эвакуации, если бы впереди не было еще двух.

Наше плавание в трюме закончилось в Новороссийске, где нас разгрузили, и за нами на волах приехали колхозники, у кого нас и устроили. Позже пришлось опять эвакуироваться в товарных вагонах и после многих мытарств, я очутилась с двумя детьми и своей работницей на перроне Кировобадского вокзала. Очутилась я там потому, что у меня заболела дочь Нина. Высокая температура и сыпь. Люди потребовали, чтобы нас высадили из поезда, боясь заражения своих детей.

Дело было под вечер. Я стою на перроне, провожая глазами уходивший дальше эшелон, с больной дочерью в огне температуры, рядом сын, которому всего  восемь лет. В ужасе от своей беззащитности, не зная языка и не имея никаких знакомых. И вот, когда казалось мне, что остается только броситься под уходящие поезда вместе с детьми, ко мне подошла простая русская женщина, которая просто спросила, почему я так громко плачу. Расспросив меня, она стала успокаивать. Взяла за руку сына и мой несложный багаж, привела к себе в квартиру. Звали ее Катя и если она еще жива, пусть ей будет всегда помогать в жизни чувство моей высокой благодарности за ее человечность и то, что она сделала для нас. Зайдя в квартиру, которая состояла из большой кухни и одной комнаты, она сразу расстелила постель, уложила ребенка и исчезла. Через некоторое время она вернулась с врачом, который установил, что это обыкновенная корь. Он предписал, я уже не помню что именно, а Катя тут же занавесила окна, чтобы не портилось зрение у моей Нины. Тут же растопила печь, нагрела воду, дала нам помыться, и на столе появился чугунок с горячей картошкой. Она усадила нас и своих двух детей, и все вместе поужинали. Нет слов, чтобы описать мою благодарность и преклонение перед величием ее подвига по отношению к нам. Она - жена железнодорожника, бывшего уже на фронте, осталась с двумя детьми, сумела показать величие своего характера. Жилось ей очень трудно, но она нашла в себе силы помочь таким, как я. И пусть ее детям сопутствует только счастье и удача за величие характера своей мамы.

В этой семье мы прожили дружно несколько месяцев. Нам не было ни тесно, ни неуютно. Я устроилась работать в школе преподавателем русского языка, получала паек. Детей определила в школу, садик и никогда, сколько я буду жить, я не забуду, что сделала для меня в то тяжелое время простая русская женщина по имени Катя. Следует отметить, что к нам ,эвакуированным  людям, очень хорошо относились все без исключения. Люди помогали в устройстве на работу, в быту. Право я не знаю или это сделали бы теперь наши люди. В период войны весь народ был сплочен и дружен в одном: как победить фашистов и отстоять свою великую Родину. И очень жаль, что сейчас многие совершенно забывают об этом. К великому сожалению, мы всё ниспровергаем, все опошляем, обливаем грязью самих себя, свои поистине высокие идеалы, которые владели нами, как в годы Великой Отечественной войны, так и в годы восстановления разрушенного нашего государства.

Я никак не пойму, кому это надо всё осквернять, все затоптать. А что в результате этого получаем: безнравственность, погоню за наживой, за вещами, бескультурье, бесчеловечность, и самое страшное – безверие, опустошение душ. В страшное время мы живем!!!